Эздики – язык езидов? – Всемирный конгресс езидов

Грузия, 1950

«Езиды же называют свой язык „зыман э эзда“ (язык езидов)», Эрнест Шантр, «Notes ethnologiques sur les Yésidi», 1895, Турция.

С начала геноцида в 2014 году езидская община стала предметом бесчисленных дискуссий. С одной стороны, потому что её религия и культура до сих пор незнакомы большинству людей, с другой – потому что очевидная нехватка сведений об истории снова и снова вызывает оживлённые споры об идентичности езидов даже среди самих езидов. Прежде всего молодые езиды и курды, активные в социальных сетях, регулярно спорят об этнической принадлежности езидов и об их языке. Нередко дело доходит до противоположных, враждебных друг другу взглядов, особенно когда некоторые езиды настаивают на названии «эздики» для своего языка. Но существует ли он на самом деле? Этот вопрос мы и рассмотрим ниже.

Родной и сакральный язык

Родной язык почти всех езидов и одновременно езидский сакральный язык – это язык, который, в частности, называют курманджи (Kurmancî). Почти все езидские молитвенные тексты, гимны (кавлы) и т. д. передаются на курманджи. Поэтому этот язык имеет для езидов особое значение.

Курды считают курманджи диалектом курдского языка; как правило, они исходят из того, что существует только один курдский язык, который делится на разные диалекты и говоры. Но есть и мнение, что курманджи – один из нескольких самостоятельных курдских языков.

Прежде всего – но не только – сегодняшние езиды с постсоветского пространства в большинстве своём называют свой язык «эзд(и)ки» (Êzd(î)kî). Слово «эздики» состоит из основы «Êz[î]dî» и суффикса «-kî», который образует от основы прилагательное. В переводе «эздики» означает «езидский». Таким образом, для этого языка используются три так называемых глоссонима, то есть названия: «курманджи» (Kurmancî), «эздики» и «курдский» (курд. «kurdî»).

Сначала это кажется совершенно банальным наблюдением, но уже здесь начинается проблема: по отношению к глоссониму «эздики» существует большая нетерпимость – это название решительно отвергают, в частности, интеллектуальные круги езидов, большинство из которых настроены курдско-националистически. Нередко пространно спорят против того, чтобы признать за езидами право так называть свой язык. Причины этого и то, к каким общественным крайностям привела эта проблема, здесь впервые рассматриваются подробнее.

Когда сегодня езиды с постсоветского пространства публично называют свой язык «эздики», уже одно это слово нередко вызывает отторжение – со стороны курдско-националистических кругов, к которым часто относятся и езиды, социализированные в курдско-националистической среде. Они воспринимают слово «эздики» как нападение на национальное единство курдов. Споры и столкновения, вытекающие из этих противоположных взглядов и часто идеологически заряженные, мешают спокойному и предметному разговору. Общее неприятие выражается во фразах вроде: «Такого языка не существует», «Это курдский, а не эздики», «Если хотите говорить на эздики, ищите себе другой язык, а не курдский, потому что он наш», или с насмешкой: «Если вы говорите на „эздики“, то другие что – говорят на „мусульманском“?».

Существует целый ряд таких постоянно повторяющихся шаблонов, которые здесь нет возможности перечислить полностью. Аргументация порой усложняется, когда подобные или схожие отрицательные взгляды высказывают политические активисты, журналисты и интеллектуалы – вплоть до езидских профессоров. Другие езидские интеллектуалы до сих пор полностью держались в стороне от этой дискуссии, потому что уже одно занятие этой темой курдская сторона клеймит как предательство или сепаратизм.

Общий тон можно резюмировать так: езиды должны отказаться от собственного названия своего языка ради более высокой цели – курдско-националистического единства. Самоназвание езидов воспринимается как угроза для всё ещё очень хрупкого национального чувства курдов.

Так существует ли вообще «эздики», или это политически и идеологически мотивированное новообразование? Только подробное прояснение может привести к согласию и тем самым положить конец идеологическим спорам.

Язык и глоссоним

В этих спорах видно, что противники термина «эздики» мысленно не разделяют сам язык, с одной стороны, и название языка (глоссоним) – с другой. Фразу «Вы говорите по-курдски, а не по-езидски» можно понимать как возражение против утверждения, что езидский – это другой язык, чем курдский, или как возражение против утверждения, что глоссоним, то есть само название «эздики», вообще существует, а существует только «курдский». Что именно утверждается или имеется в виду, почти всегда остаётся неясным – вероятно, потому, что сам утверждающий часто не понимает, что именно он имеет в виду. Прежде всего, факт состоит в том, что «курманджи» и «эздики» – это глоссонимы, то есть названия одной и той же языковой разновидности. Один и тот же язык вполне может иметь разные глоссонимы. В этом нет ничего необычного. Так, «боснийский», «сербский» и «хорватский» – разные названия одного языка. В Пакистане для одного и того же языка используют название урду, в Индии – хинди. Это примеры того, как разные группы используют разные названия для одного языка, на котором говорят все эти группы. Использование глоссонима «эздики» не становится «неправильным» только потому, что другие группы говорят на том же языке и называют его иначе. Нет ничего необычного в том, что у одного языка несколько названий.

Так говорят ли езиды по-курдски?

Часто говорят, что езиды говорят «по-курдски» или являются «курдоязычными». Поскольку, как уже сказано, многие езиды пользуются названием «эздики», можно усомниться в том, что это утверждение верно в таком виде. Например, было бы очень странно утверждать, что индийцы говорят на урду или что пакистанцы говорят на хинди. То же относится, например, к сербам и боснийцам применительно к сербскому и боснийскому языкам.

Уже на вопрос, как определить «курдский» язык – в частности, относятся ли к курдскому несколько языков или разные диалекты одного языка и какие языковые разновидности включать в каждом случае, – нельзя ответить однозначно. Сами курды в основном считают, что «курдский» (курд. «kurdî») – это один язык с разными диалектами, такими как курманджи, сорани, зазаки и горани. Но если почитать, например, статьи немецкой или английской Википедии, там говорится о «курдских языках» во множественном числе; а в версии той же энциклопедии на курманджи курдский описывается как один язык с разными диалектами.

Среди лингвистов нет согласия в том, как разграничивать язык и диалект. Наиболее распространённая точка зрения опирается на критерий взаимопонимания (mutual intelligibility). Согласно этому тезису, все взаимопонятные языковые разновидности – лишь диалекты одного языка, а невзаимопонятные (группы) разновидности относятся к самостоятельным языкам. Почему даже этот критерий не убеждает и поэтому не привёл к прочному консенсусу, показывает следующая проблема: в диалектном континууме, то есть в цепи взаимопонятных языковых разновидностей, разновидность на краю континуума может быть взаимопонятна с соседней разновидностью или языком за пределами континуума, тогда как остальные разновидности внутри континуума – нет. Поэтому по критерию взаимопонимания нельзя провести однозначные границы – можно провести разные границы, каждая из которых по-своему делит одну и ту же цепь разновидностей на языки и диалекты, но эти деления противоречат друг другу. Поэтому научно бесспорного критерия для разграничения языка и диалекта не существует. Поэтому ставится и вопрос, можно ли вообще научно обосновать такое разграничение. Скорее всего, нельзя. Поэтому граница между языком и диалектом часто проводится не столько по научным, сколько по социальным или политическим причинам. По тем же причинам может выбираться и название языка – например, когда названием языка хотят связать его с этнической принадлежностью и/или родиной, чтобы глоссоним совпадал с этнонимом и/или топонимом (пример: немецкий – немцы – Германия). Такие классификации поэтому искусственны, а не естественны.

Вполне возможно, что человек, понимающий только нижненемецкий (такие люди есть в США – их предки эмигрировали ещё до введения всеобщего школьного обучения), лучше понимает нидерландца, чем баварский немецкий. Ещё один пример – шведский, норвежский и датский: иногда два носителя определённых разновидностей двух из этих языков понимают друг друга лучше, чем два носителя разных разновидностей одного из них. Это наглядно показывает, что классификация групп как этносов/наций по критерию языка – конструкт, а значит, искусственна и не предопределена «природой» языка. То же самое относится даже к другим признакам, таким как раса, культура, происхождение и т. д. Это понимание сегодня признано в серьёзных социальных науках (в ныне господствующем конструктивистском подходе в противоположность примордиалистскому) и противоречит многим националистически-идеологическим взглядам. Поэтому самые известные теоретики национализма описывают нации – а в случае этнического национализма и этносы – как «воображаемые сообщества» (Бенедикт Андерсон) и «случайные» (Эрнест Геллнер), возникновение которых основано на «изобретённых традициях» (Эрик Хобсбаум).

Курдский национализм, например, создал нарратив об этнической преемственности курдов, уходящей в глубь тысячелетий. Езиды включаются в него как исконные курды (так называемые «kurdên resen») с «курдоязычной» религией, которые не приняли ислам (то есть чуждый элемент) и тем самым сохранили «изначальную религию курдов». Однако нарратив общей этнической преемственности – чисто идеологический конструкт для легитимации национализма. Тем не менее сегодня немало езидов совершенно некритично верят в этот нарратив. Здесь хорошо видно, как этническое самоопределение группы может меняться под действием идеологического нарратива, имеющего мало общего с реальной историей. Или, как выразился Эрнест Ренан 11 марта 1882 года в своей знаменитой речи «Что такое нация?» (Qu’est-ce qu’une nation?): «Забвение – я бы даже сказал: историческая ошибка – играет существенную роль в создании нации, и поэтому прогресс исторических исследований часто представляет опасность для нации». На самом деле до распада Османской империи, совпавшего с подъёмом национализма в регионе, существовали раздельные и самостоятельные этногенезы курдов и езидов; надрелигиозное этническое сознание было чуждо духу времени, а османская система миллетов классифицировала социальные группы по религиозной принадлежности. Однако здесь мы не будем прослеживать этногенез езидов на основе исторически проверяемых фактов. Речь здесь пойдёт прежде всего о языке.

Что касается курдов, можно констатировать: хотя носители разных «курдских диалектов» – курманджи, зазаки, сорани, горани – в большинстве случаев, вероятно, не могут без труда понимать друг друга, они считают все эти разновидности диалектами одного языка – курдского. Или попробуйте классифицировать лурский (курд. «loranî»): самостоятельный язык, курдский диалект или персидский диалект? Критерий взаимопонимания часто не выполняется. Но разноязычие группы не обязательно исключает её характер как этноса или нации. Существуют нации с несколькими языками, например Швейцария. Но и общий язык не обязательно делает людей одной нацией. Нередко разные нации говорят на одном языке. Так что даже если исходить из существования нескольких курдских языков (чего большинство курдов не делает), это не исключает общей курдской национальности. С другой стороны, группы, говорящие с курдами на одном языке, вовсе не обязательно следует относить к курдской нации или этносу.

Исходя из сказанного, использование «эздики» ни в каком смысле не является «неправильным». И эздики нельзя просто приравнять к курдскому: во-первых, курдский нельзя чётко ограничить объективными критериями (поскольку разграничение языков и диалектов часто субъективно); во-вторых, разные группы, говорящие на одном языке, вполне могут использовать разные глоссонимы. Объективно верным можно признать лишь то, что курманджи и эздики обозначают одну и ту же языковую разновидность.

Эздики в прошлом и настоящем

Как уже говорилось, глоссоним «эздики» сегодня используют почти только езиды с постсоветского пространства. Это вызывает вопросы: какие ещё глоссонимы езиды использовали на протяжении истории до наших дней? Как обстояло дело у остальных езидов?

Многие курдские националисты, среди них прежде всего старшие так называемые «курдско-езидские интеллектуалы» (как их обычно называют остальные езиды), неустанно стремились и стремятся к тому, чтобы езиды вместо слова «эздики» (езидский) использовали название «курди» (курдский). Особенно с тех пор, как в Армении после распада Советского Союза эздики стал официально признанным языком меньшинства и при государственной поддержке даже печатались школьные учебники на «эздики». Языка под названием «эздики» не существует – таково нередко их кредо. Признание Арменией «эздики» языком, по их словам, – дело армянских националистов, которые хотели расколоть курдский народ, этнически отделив езидов от остальных курдов. А езиды, согласные с этой политикой, якобы необразованны, невежественны и являются марионетками чужих интересов. Высказывания такого или подобного рода можно найти почти у всех «курдско-езидских интеллектуалов».

Правда ли это? Неужели армяне в 1990-х годах изобрели глоссоним «эздики» по политико-идеологическим причинам и подсунули его езидам? Совершенно очевидно, что нет. Любой, кто сегодня в качестве включённого наблюдателя находится среди постсоветских езидов, заметит, что слово «эздики» используется в их повседневной жизни во всех слоях общества – в том числе глубокими стариками. Если спросить их, не выражая курдско-националистических ожиданий, использовалось ли «эздики» и в их детстве, то есть задолго до независимости Армении, они как само собой разумеющееся ответят «да». Следовательно, и упомянутые «курдско-езидские интеллектуалы» из Армении, отрицающие существование «эздики» и борющиеся против его использования, должны знать это название с детства. Так оно и есть, но об этом умалчивают. К этому поразительному выводу уже пришли некоторые люди, ближе познакомившись с езидским обществом Кавказа. Христианские секты, начавшие миссионерскую деятельность в бывшем Советском Союзе после падения железного занавеса, издали «Библию на эздики». Они выбрали не «курманджи» и не «курди», чтобы обратить езидов, потому что надеялись на больший миссионерский успех: людям было привычнее «эздики».

На этом фоне интересен вопрос, использовались ли в Советском Союзе наряду с «эздики» также «курди» и «курманджи» – в то время, когда езиды впервые в истории жили в государстве, которое дало им возможность получить образование и – в небывалых для езидов масштабах – активно поддерживало культурную жизнь на родном языке. Осталось обширное культурное наследие, к которому обращаются и сегодня.

Раннее развитие можно показать на примере Араба Шамилова (Эребе Шемо). Араб Шамилов происходил из езидской шейхской семьи (шейхи Шехобекир внутри линии Катани) и исторически известен как автор первого романа на курманджи. Ещё в 1926 году Шамилов писал в статье в русскоязычной советской газете: «Два езидских села, Большой и Малый Мирак, начали строительство школы на 80 учеников. Обучение в школе будет вестись на езидском языке». Араб Шамилов, автор первого в истории романа на курманджи, говорит здесь о «езидском языке». В последующие годы, а затем вплоть до конца Советского Союза, название «езидский» для языка исчезло из публичной жизни; сами езиды во внешнем мире пользовались названием «курманджи». То, что советские езиды в этот период между собой называли язык «эздики», а во внешнем мире – уже нет, объясняется национальной политикой Сталина, проводившейся с 1930-х годов.

После того как Ленин поручил Сталину изучить национальный вопрос в Советском Союзе, Сталин в 1913 году писал, что общий язык – характерный признак нации. При этом он отмечал, что разные нации могут иметь один и тот же язык. Значит, по его мнению, езиды и курды не обязательно должны были образовывать один этнос. Однако антирелигиозная направленность его социалистической идеологии позволяет заключить, что для него религиозная принадлежность не была критерием, определяющим этнос или нацию. Хотя он признавал право наций на самоопределение, то, как определять нацию, должно было решаться сверху – так, как это было наиболее целесообразно для социализма. В этом определении религиозной принадлежности как признаку места не было. Этнорелигиозные идентичности, а значит, и глоссонимы, связанные с этнорелигиозной идентичностью, стали нежелательными. Это привело к исчезновению «эздики» как глоссонима из публичной жизни в пользу курманджи или курдского. Эти перемены политических обстоятельств, по-видимому, повлияли и на Араба Шамилова и более поздних авторов: после 1930 года он тоже больше не использует слово «езидский». Ситуация резко изменилась после распада Советского Союза, подъёма армянского национализма и обретения Арменией независимости.

Политические обстоятельства, влиявшие и влияющие на езидов до сих пор, снова изменились. Курды-мусульмане больше не были желанными гостями в Армении: Армения находилась в военном конфликте с Азербайджаном из-за Нагорного Карабаха и опасалась лояльности курдов-мусульман азербайджанцам, прежде всего из-за общей исламской веры; к тому же армяне помнили курдов-мусульман как участников геноцида армян около 1915 года. Почти все они покинули Армению. Кроме того, идеологии армянского и курдского национализма теперь противостояли друг другу как соперники. То, что для армян – «Западная Армения», для курдов – «Северный Курдистан». По всем этим причинам в Армении существовало стремление максимально ослабить «курдский фактор». Этому способствовала и политика отдельного езидского этноса. После того как советская национальная политика и политический активизм курдов в XX веке пытались подтолкнуть езидов в одну сторону – курдизации, теперь появилась и политическая сила, пытавшаяся повлиять на них в другую сторону. Эта ситуация привела к серьёзной напряжённости внутри езидской общины Армении, порой принимавшей насильственные формы. Интеллектуальный курдско-националистический слой езидов, социализированный в Советском Союзе, видел угрозу делу всей своей жизни, посвящённой курдскому национализму, если езиды перестанут считать себя курдами. Армения же признала «эздики» официальным языком меньшинства – а наряду с ним и «курдский».

Следует отметить, что, например, в Иракском Курдистане политика курдизации по отношению к езидам была и остаётся гораздо более радикальной, чем армянская политика, которая основывалась не на принуждении, а лишь на активной политике признания. Сегодняшние курдские СМИ, прежде всего на севере Ирака, такие как Rudaw или Kurdistan24, постоянно стараются наполнить слово «езиды» курдско-националистическим смыслом, чтобы добиться внушающего эффекта: почти никогда не сообщается о езидах без одновременного утверждения, что они курды. О том, к чему может привести нежелание езидов на севере Ирака считать себя курдами, можно прочитать в докладе Human Rights Watch за 2009 год: двое членов езидской партии ISLAH, отстаивающей самостоятельную езидскую идентичность, были задержаны курдскими силами безопасности (Асаиш) и подвергнуты пыткам на допросе. Одного из них на допросе спросили: «Какой твой язык?», на что он ответил: «Езидский». Ему возразили: «Нет, у езидов нет языка, они говорят по-курдски». В наказание его увели и продолжили пытать (см. ссылку).

Наука в этом контексте политики идентичности тоже не свободна от идеологии. В Армении востоковеды используют слово «эздики», что многим курдским авторам как кость в горле. Западные учёные, напротив, никогда не используют слово «эздики» и всегда описывают езидов как «курдоязычных». Вероятно, это связано с тем, что во время полевых исследований западные учёные в основном контактировали с людьми, социализированными в курдско-националистической среде, и тем самым находились под влиянием курдского национализма – что, по-видимому, сохраняется и сегодня. Упрекнуть можно обе стороны, ведь задача учёных здесь может состоять лишь в том, чтобы выяснить, как езиды на самом деле называют свой язык и как они сами себя идентифицируют, – а вовсе не в том, как их представляют другие или как удобнее для собственного нарратива.

Сегодня глоссоним «эздики» распространён прежде всего среди езидов из бывшего Советского Союза; кроме того, это название набирает популярность в езидской диаспоре в Германии и в некоторых районах их расселения в Ираке. Но интересно, что и езиды прошлого, не являющиеся предками советских езидов, тоже использовали этот глоссоним. Обвинение в том, что езиды изобрели термин «эздики», чтобы этнически отделиться от курдов, и что его продвигало армянское государство, тем самым теряет почву. Во время своих исследовательских поездок в 1895 году антрополог Эрнест Шантр беседовал с езидами в Биреджике на территории нынешней Турции. Он сообщает об этом так (в переводе с французского):

«И те и другие [езиды и курды – прим.] говорят на „курманджи“. Однако езиды называют свой язык „зыман э эзда“ („язык езидов“) и утверждают, что это курды говорят на их языке, а не они говорят на языке курдов».

(«Les uns et les autres parlent le «Kourmandji». Quoique les Yézidi appellent leur langue «zyman e ezda» (langue des Yézidi) et prétendent que ce sont les Kurdes qui parlent leur langue, et non pas eux qui parlent la langue des Kurdes.» (Ernest Chantre, «Notes ethnologiques sur les Yésidi», 1895))

Значит, и вне армянской сферы влияния были езиды, которые задолго до этого даже не хотели называть свой язык «курманджи» и предпочитали говорить о «языке езидов». Неудивительно, что упомянутый националистический нарратив такие источники игнорирует. И наука до сих пор такие источники – иначе это не объяснить – сознательно замалчивала.

Однако несомненно и то, что многие езиды использовали и до сих пор используют название «курманджи». И у курдов, и у езидов использование слова «курди» (курдский) стало активно продвигаться лишь в последние десятилетия, прежде всего курдскими телеканалами с националистической повесткой – с сегодняшней точки зрения очень успешно. Раньше было более распространено название «курманджи». Сегодня курды считают курманджи диалектом курдского языка, к которому якобы относятся и многие другие диалекты, такие как «сорани» или даже «зазаки». Даже если езиды раньше говорили «курманджи», доказуемой этимологической связи между словами «kurmancî» и «kurdî» нет. Попытки установить такую связь до сих пор приводили к разным, порой противоречащим друг другу теориям. Одна теория (Маккензи) гласит, что «kurmanc» – сложение слов «kurd» (курд) и «manc» (мидянин). Другая утверждает, что «курманджи» происходит от названия города Керманшах (курд. «kirmanşan»). Тем не менее сегодня езиды иногда тоже используют слово «курди», когда это помогает посторонним понять.

Интересен здесь и тот факт, что до сих пор значительная часть езидов использует слово «курмандж» исключительно для обозначения курдов-мусульман. Курманджами называют себя прежде всего курды Турции и Сирии, говорящие на курманджи. Однако этот эндоним (самоназвание) езиды до сих пор используют исключительно как отличительный признак – хотя многие из них сами называют свой язык курманджи, определяют себя как курдов и жили с курдами-мусульманами на одной территории. У этого есть исторические, этнорелигиозные причины, которые сегодня почти не осознаются.

Показательно и то, что нынешние езиды, социализированные в курдско-националистической среде, не возражают против исторически сравнительно нового для езидов самоназвания «курди», но выступают против исторически гораздо более давнего самоназвания «эздики». Они утверждают, что «наш язык всегда был „курди“, а „эздики“ придумали недавно, чтобы расколоть курдов», то есть утверждают почти противоположное истине – и с поразительной убеждённостью. «Эздики» якобы не следует использовать – только «курди», и все должны считать себя курдами: ведь мусульмане тоже не говорят на «мусульманском». На самом деле названия языков не подчиняются законам природы или логике. Конечно, можно представить себе язык под названием «мусульманский», даже если такого, вероятно, нигде нет. Но из того, как поступают или не поступают другие, не следует никакой необходимости поступать так же или наоборот. Существует, например, «идиш» – глоссоним, которым пользуются евреи и который в переводе означает «еврейский». Так что «эздики» – не единичный случай. Здесь, вероятно, играет роль то, что ислам и христианство – религии с универсальными притязаниями и широким распространением, поэтому при таком многообразии языков глоссоним, образованный от названия религии, не позволял бы различать языки. У евреев и езидов дело обстоит иначе.

На этом фоне уместно привести два примера того, как пытаются сконструировать националистический нарратив. Араб Шамилов (Эребе Шемо), автор первого романа на курманджи, назвал его «Shivane kurmanca», что можно перевести как «Пастух курманджей». Некоторым курдским националистам это название не понравилось. Ведь если «первый курдский роман в истории» говорит лишь о «курманджах», а не о «курдах», то как национальный символ для легитимации курдского национализма он менее полезен. Поэтому позднее новые издания книги просто напечатали под названием «Shivane kurda» («Пастух курдов»). Другой пример: «Folklorê kurmanca» («Фольклор курманджей») Гаджие Джинди просто переименовали в «Folklorê kurda» («Фольклор курдов»).

Возникает вопрос, почему некоторые интеллектуалы и политически активные «езидские курды» так яростно борются с глоссонимом «эздики» – хотя некоторые из них, а именно выходцы из бывшего Советского Союза, должны знать это название с детства, в чём сами не признаются. Причина – их усвоенная курдско-националистическая идеология. Будучи сами идеологизированными, они стремятся идеологизировать других; идеология направлена на изменение воли других людей – в данном случае на укрепление курдского национального чувства через политику идентичности в форме языковой политики. То, что других нельзя к этому принудить, ими игнорируется. Националистически-идеологическое ослепление закрывает им путь к объективному знанию. Они не могут или не хотят принять, что езиды пользуются названием «эздики», ведь должен быть только «курди». Поэтому такие езиды, по их мнению, глупы, необразованны, невежественны, являются марионетками угнетателей курдского народа и, следовательно, предателями народа. Себя же они считают интеллектуальной элитой. На самом деле это идеологическое ослепление привело к фашистоидным тенденциям и неразумию. Ни один курдско-националистический езид, например, не выступил против пыток езидских активистов, о которых сообщала Human Rights Watch, потому что они разделяют ту же националистическую доктрину: езиды – курды и говорят по-курдски. Это чистые националистические идеологи, почти совершенно несведущие и необразованные в теории национализма и антропологии. Молодые, более открытые поколения езидов всё чаще испытывают к этим людям лишь непонимание и видят в них трагические фигуры езидской истории.

Порой поразительно, с какой энергией сегодня именно интеллектуальные круги езидов пытаются ради якобы националистических целей исказить историю собственных предков или даже полностью отрицать её, переиначивать и тем самым фальсифицировать. То есть бороться против наследия и идентичности, за которые езиды до сих пор платят жизнью, как вновь показали события 2014 года.